x_28094790

Сколько лет должно быть человеку, чтобы он мог рассчитывать на сострадание и помощь? До восемнадцати и от шестидесяти? Или до десяти и от восьмидесяти? Мы  устроены так, что легко отдаем деньги на призывы помочь  больному раком ребенку и готовы подать милостыню старику. Но если в беду попадает взрослый,  мы проходим мимо.

***

В детстве я убедилась, что самые страшные болезни имеют невинные названия. «Ее убил рак», — сдавленным голосом говорила одна соседка другой, когда я солнечным утром на любимом своем самокате рассекала по пыльному летнему двору нашей панельной хрущевки. Я представила почему-то вареного, красного рака и подумала – как он может кого-то убить? И покатила дальше.

В школе я прочитала про СПИД – позже, чем выучила английское «speed», означающее всего-навсего «скорость». А гепатит я долго путала с гематитом.

Осенью 2012 года  я узнала, что рак и СПИД – это еще не самое страшное. Есть еще БАС. И это не тембр голоса, это боковой амиотрофический склероз – болезнь, при которой все мышечные ткани атрофируются, человек теряет способность двигаться и в конечном итоге умирает от удушья. Болезнь не излечима, есть лишь шанс замедлить ее течение. Я не знала об этом, пока один прекрасный человек с голосом как будто слегка треснувшим, но чистым и прозрачным, с талантом сочинять песни, от которых хочется жить, не получил этот жуткий диагноз.

– Бухал много, наверное, — ляпнула моя подруга, услышав об этом.

Я сглотнула ужас.

Мы привыкли думать, что болезни назначаются людям «за грехи», и поэтому мы не ищем в себе сострадания по отношению к тем, кто попал в беду. Болен гепатитом – значит, наркоман, а если СПИДом – наркоман с неразборчивыми сексуальными связями. Для рака и прочих недугов у нас есть запасной вариант – «много бухал» (есть еще грехи вроде «жрать надо меньше», «спортом не занималась», «желала многим зла», «делал много зла» и так далее).


Наше стереотипное представление о природе болезней остается на уровне средневековья, когда сумасшедших считали одержимыми бесами и заковывали в подвалах, а сифилис полагали карой Божьей за грех сладострастия и лечили его ртутью, чем немало усугубляли положение больных. Любопытно, что Васерман и его команда искали причину болезни в крови, исходя из чисто схоластического выражения «дурная кровь», которым награждали «греховных» больных. Нашли. Но сколько людей сгинуло до этого момента, лишенные не только шанса на жизнь, но даже надежды на милосердие?

***

Когда ты становишься взрослым, тебя перестают любить. Тебе кажется, что все только начинается, но на деле – нет. Ты не вызываешь у прохожих умиления, потому что не гулишь и не сидишь в колясочке. В лучшем случае, ты достоин равнодушия. Чаще тебе адресована зависть или сексуальное влечение, если ты хорошо выглядишь. Если ты убог, ты зарабатываешь презрение.
Но если ты красив, успешен и умеешь улыбаться, но вдруг внезапно узнаешь, что смертельно болен, молва судит тебя. «Слишком много гуляла», «за все нужно платить» и – самое короткое и емкое, которое вмещает в себя все грехи русского человека и требует соответствующей кары – «пил». Как будто тот, кто судит, никогда в рот спиртного не брал. Как будто мы уверены, что Бог отмеряет каждому поровну счастья и несчастья. Как будто мы знаем и имеем право судить о том, как устроен мир и кому болезни «положены», а кому – нет.

Поэтому в России, да и во всем мире, практически нет фондов благотворительной помощи взрослым. Поэтому проще собрать десять миллионов рублей на лечение пятилетнего малыша, чем один – на помощь тридцатилетней девушке-фотографу.

 

Люди смотрят на невинные мордашки бедных детей и готовы отдать половину своей зарплаты. Люди сочувствуют сверстникам, попавшим в беду, но не находят и ста лишних рублей для них. Зачем? Он же взрослый. Сам справится.
Эта иллюзия взрослости выходит боком. Мы любим людей и помогаем им, если им до 18-ти или больше 80-ти, нам кажется, что дети – воплощение невинности, а старики – мудрости.

Не так давно в Петербурге я откликнулась на просьбу дедушки перевести его через дорогу, а он стал говорить мне сальные мерзости и делать недвусмысленные намеки. Увы,  не все старики –герои Великой Отечественной войны, отважные строители новых городов и заслуженные учителя. Есть среди них и те, кто расстреливал интеллигенцию в сталинских лагерях, и те, кто избивал жен и изменял им, и тайные педофилы, и доносчики, и крохоборы.  Есть среди них те, кто ходит в храм и молится за всех живущих, а есть те, кто находит старческое сексуальное удовлетворение в том, чтобы пошептать юной девушке какие-нибудь гадости.

Точно также из сегодняшних милых деток вырастут герои или подлецы, балерины или проститутки, талантливые учителя или бесчеловечные преступники. Причем предугадать заранее, кто кем станет – невозможно. Можно лишь верить в лучшее.

По тому, кому сегодня от двадцати до сорока, уже видно, кто он на самом деле есть.  Но мы желаем видеть во взрослых только их грехи, не их заслуги сегодняшние и грядущие.

Однажды в «Новой газете» я прочла статью о девушке, умиравшей от рака и нуждавшейся в дорогом лечении. Ей собрали…100 рублей.  Она умерла. Она писала, что хочет детей и что еще хочет кем-то стать. Кажется, учителем. Может быть, менеджером. Но это уже не важно. Она умерла. И мне до сих пор стыдно, что я не знала о ее беде раньше и ничем не помогла ей. Впрочем, даже если бы знала, сколько денег я могла бы ей послать? 500? 1000? Увы, я не богатый человек.
Нам кажется, что дети, больные раком, страдают больше, чем взрослые. Нам кажется, что взрослый, привыкший к трудностям в жизни и уже «поживший», больше заслуживает смерти, чем ребенок. Но граница эта условна. Она сконструирована искусственно.

Если мы видим на фотографии лицо, обезображенное этой пресловутой взрослостью, и подпись под ним «Требуется помощь! Рак 4 стадии!», мы вряд ли откликнемся на призыв. Стоит нам сказать, что человеку, изображенному на фото, 16 или 17 лет, мы задумаемся – ну, вроде же еще ребенок, выглядит, правда, как взрослый… Ну, наверное, можно помочь.

Уверена, что немало мошенников зарабатывает в Интернете на нашей слабости к несчастным детским личикам. Взрослый, решающийся на сложный шаг – перешагнуть через свой естественный стыд попросить помощи, через подспудное «самопоедание» за «грехи», — и разместить в Сети просьбу о помощи, – взрослый остается одинок.

И ребенок, который сидит внутри его (ведь, в сущности, мы не меняемся, меняется лишь наша кожа), впадает в отчаяние. Вдумайтесь, взрослые, насколько страшно быть взрослым среди взрослых людей.

Когда я думаю об этом, я понимаю, почему чаще всего перевожу деньги не детям, а взрослым.