Все стихи..

Окно в Кёльн

Ветер, который вздохнет,
чтобы открыть мое окно в Кёльн,
высушит горечь влажную на моей щеке
и тронет дрожащую рассвета ладонь,
и над рыжими крышами понесет
страшную тайну мою —
я думала,
я верила, что умру
в ту ночь, когда в последний раз
держала тебя за руку,
когда твое тепло,
как тепло земли,
берегла,
и первый розовый цвет
вишневых веток нагих
вскипал
под нашим балконом,
и, немая от счастья,
я пробовала
на вкус
зеленое, круглое
ich liebe dich,
и таяла,
как под солнцем
на мостовой
вода,
но ночь,
которая не должна была
пройти —
прошла,
и — боже правый! —
я
осталась
жива.

vSBnthj6mzA

Камушек, найденный на берегу

 

Жизнь окажется под ладонью
теплой и шершавой,
красивой и ржавой,
деревянной и резной,
пахнущей
осенью и весной.
А смерть будет
сладкой,
сладкой и гладкой,
в ложбинках нежных,
каменной и цветной,
пахнущей летом,
летом и пеной
морской.
И мы с тобой будем
не умирать,
не умирать,
а высыхать,
как галька у берега,
как желтый песок,
как стеклышка маленький
водой обточенный
кусок.
И мы с тобой будем
не забывать,
не забывать,
а терять
краски свои
постепенно,
как душу свою
истончать,
и ничего не любить,
и ничего
не желать.
И не жалеть никого,
разве что этот свет,
странный и тонкий,
как будто знакомый,
и шаг
волны на берег,
и отступ ее назад,
и камень какой-то,
который красивым
был на берегу,
но вот ты его взял,
домой принес
в кармане,
а он стал серым
и мертвым,
и ты плакал
и клялся,
но жизнь
в него
не вдохнул.

W4aS32ghHj4

Бег

Жизнь — это крик,
жизнь — это бег
по мостовой
вниз с горы,
по узким улицам,
мимо домов,
проклятых красотой.
жизнь — это вдох,
и боль в сплетении солнечном,
и смятение,
и смех,
разрывающий рот,
жизнь —
это вот,
это вот этот
твой дьявольский взгляд,
первый —
не знаем еще имен, —
но в нем —
твоя власть,
и сладость моя,
и смерть,
и крик,
и бег,
и взлет,
и ветер,
и вдох
остановленный —
сорван
рычаг
на скорости полной,
и поезд
свистит по рельсам,
и ломается невидимый
лед,
и красный
течет
по лицу мед,
и ощупью
чью-то берем ладонь,
и запомнится
только —
твой взгляд,
и смех,
и руки крыльями,
и придорожный
цветок,
и утренний
питерский свет,
и дверь,
болтающая головой,
с надписью
«входа нет».

1qXfw_n5wj4

Мойсейка

Рыжий лист осиновый
по дороге ветреной несется
вприпрыжку.
Какая вышла глупость —
жизнь моя, — сил нет!..
В окне высоком дождь моросит
и бродит по улицам
грязный маленький
жид-шаромыжка.
В калошах на ногу босую,
щиколотки тонкие
волосишками
ощерились,
подайте копеечку,
подайте конфеточку,
подайте чуточку
Мойсейке
бедному,
будет, люди, вам
жестокосердить,
будет.
В этих краях никогда
не проходит осень,
и снег кружится мелкий,
бесприютный,
и хочется уехать
в старый дом
окнами в лес,
за которым —
морская
просинь,
но каждый встречный
души у нас просит,
и не раздать долги,
и не сесть
в вихляющий задом
поезд.
Грязные, странные
по улицам бредем мы,
руки в карманы прячем.
Будет, люди, вам  радость, будет,
Мойсейка  блаженный всем наплачет.

AU5NYbXiFhk

«Я найду тебя у берега…»

***
Я найду тебя у берега,
как находят камушек на память
в последний день отпуска
выходя к морю,
и соль вдыхают
и надышаться не могут
и обещают вернуться,
хотя знают,
что — никогда.
Не бойся,
мне — не надо многого,
только подержать
тебя за руку,
только поболтать
о вечном,
только улыбнуться тебе,
и вишенки последние,
на самой верхушке,
на рассвете
тебе показать.
У меня есть
сережки похожие,
красные, круглые,
прохладой тяжелой
у белой кожи —
коралловые
плоды.
Я знаю,
в другом,
ненашем августе,
ты увидишь
алые капельки
в вершине садового дерева,
и вспомнятся
мои вишенки,

но не мои
черты.

Uu0fBddh7kc

Желтая соль зверобоя

Послушай, послушай — ты вытоптал вкруг траву
на белой ладони тебе отмежеванного поля —
но мерно качают косами длинные стебли
и желтая соль зверобоя
вскипает у края твоей земли —
……………………………….
там, послушай, растет твоя смерть
у теплых стволов рыжеватой
сосновой толпы.
И была твоя жизнь в дому
окнами к морю,
а за спиной твоей был
большой корабельный лес,
и был этот крест, который
ты вечно таскал с собою,
и была эта страсть —
жаждать Правды и ждать
неслыханную благую весть.
Послушай, послушай, ты вытоптал эту траву,
она не взойдет, не затянет земные раны,
ты натянешь холст на гнилую старую раму,
засветишь свечу и сядешь ждать, когда будущее придет,
но время свернет с дороги
и пойдет по кругу,
по вытоптанному кругу в белобрысой траве —
входит промерзший Най-Турс и не протягивает руку,
отводит взгляд та,
что искала правду в тебе,
и вот ты теперь очерчен —
сорока-ворона варила,
варила черную кашу, кормила тебя сполна —
полно, душа, тревожить себя,
не было тебя краше,
брела жизнь по кругу,
по кругу,
да и вышла
вся.

y3CJm320mbM

«И вот ты поверишь…»

 

***
И вот ты поверишь.
И вера будет проста,
как черная бусина
винограда во рту,
и солнце морозное
раздвинет границы
«нет» и «да»,
и меж ними узришь ты
сияющую пустоту,
и, нащупав в кармане
последний жетон
на метро,
как самый главный подарок
твоей своенравной судьбы,
ты улыбнешься счастью
собственного зеро,
и снег будет бел
откровенно,
как первый ты,
как самое лучшее,
что было в тебе
испокон,
и ты отречешься
от блага
не приходящей весны,
и в синем окрике неба,
где-то в начале восьми,
ты угадаешь профиль
и выйдешь
вон.

-jTtkK520Sw

«Кому теперь, милый, вся эта трава…»

***
Кому теперь, милый, вся эта трава —
такая счастливая, жирная,
вскормленная щедро
дождем,
и запах ее,
и тяжелеющая голова
цветка, уходящего
в ленивый медовый сон?
Кому теперь, милый, вся эта благость
кленовых глыб,
вся эта небость, и сочность,
и зеленость чудная
это вся?
И стаи дней, как стаи заблудших рыб,
носами тычутся в окна мои,
приюта прося.
И я лежу на дне
в аквариуме своем,
а море зеленое
вышло из берегов,
и затопило пряностью
пустующий город и дом,
и горький сок пустило,
и растворило кровь.
Кому теперь, милый, масляный этот свет
на листья стекающий щедро
из солнечного ведра?
С кем теперь преломить мне
теплый полуденный хлеб
и выпить тягучего, желтого
одуванчикового вина?
Кому теперь, милый, дарить мне
этот земной клубок,
эти большие сосны, море это и трав
недолгодневный, пугающий
сладкий летний рок,
и нежность свою,
на которую
уже
не имею
прав?

zteB6wfaEIw

Молитва

Нарисуй меня на бумаге
карандашом простым,
и пусть я буду не больше,
чем линия неровная,
чем лист осенний на воде,
чем нота, взятая
в нижнем регистре,
пусть я буду на острие
мирозданья, на острие
высокого смысла,
возникающем
в случайном повороте головы,
во взгляде первом,
во взгляде прощальном,
в книге с оборванным
концом,
в джазе,
в капле,
в ветре,
в жажде,
возьми меня за руку и веди,
дай угадывать Твои шаги,
разреши
быть не больше,
чем цветок голубой,
взошедший в
рыжей трепетной глуши,
чем дыхание теплое
поезда метро,
чем пепел, гаснущий
земли не коснувшись,
позволь мне однажды
проснуться
пустой,
смертной и простой,
и пусть во мне не будет
ничего своего,
и голос мой будет
только
Слово Твое
и Голос
Твой.

-UDzFUIpK7M

«Слышишь, какая-то печаль разлита в воздухе…»

 

***
Слышишь, какая-то печаль разлита в воздухе.
В комнату проник тревожный закатный свет.
Входит мир в ту же воду, и нет
ни мира, ни разума в его блистательном облике.

Большая зима, вздыхая, к плечам моим клонится,
гладит ладонью серебряный горький снег.
Ветер над полем открытым берет разбег,
и грустно скрипит кленовых макушек звонница.

Хрупкий китайский фарфор человечьей судьбы
имеет молочный оттенок беды на просвет,
и солнце уходит в себя, как анахорет,
и вяжет ночь последних лучей снопы.

Слышишь, какая печаль разлита в воздухе,
мой самый последний, трепетный человек.

mklDt2oDLfM

«Я смотрю на Вас, как в окно…»

***
Я смотрю на Вас, как в окно,
за которым — поле снежное,
гаражи, тополя,
тени фиолетовые,
желтый дом на линии горизонта
и Бог над ним.
А у Вас оказались такие
голубые глаза,
такие мучительно голубые,
что нельзя и слова
вымолвить,
и объяснить ничего
нельзя.
Нынче выдалось такое
ясное, морозное утро,
и так красиво это поле
за окном,
и какая-то огромная,
важная правда
заключена в том,
как падает луч света
на деревянный пол,
в том,
как складывается
в медленный жест
Ваша красивая рука,
и улыбка теплится в уголках,
и кто-то ставит
старую пластинку
за стеной.

UEXSaETnW8U

Рижский чемодан

Рижский чемодан потертый,
с газеткой на дне —
воскресенье
июля двадцатого числа
года 86-го.
Я возьму с собой мишку
с оторванной лапой,
зайца промокшего
и кота
с бумажными глазами,
с усами
из лески,
смешного
такого…
Все резервы — в дело,
Горбачев и Тернер,
презент Мали,
декларация о
дальнейшей дружбе
и любви,
памятник
Саманте Смит,
редкий случай
в городке
Кокси-Уик,
на берегах Потомака
сходка,
чудесная ленинская
на Алтае находка,
пыль болезненная
старых слов —
дружба, детство,
любовь.
Днем включи
вторую программу:
мультфильм в одиннадцать
тридцать
и «Лесная радиогазета»
в три ноль-ноль.
Нам уже не остановиться,
не стыдись утирать
с лица соль,
я соберу свои вещи
и тоже заплачу,
следи за наклоном букв
в прописи,
не обижай маленьких,
не подходи
к этой пропасти,
для коллекционеров
пластинок
не пропусти передачу.
«Падает снег на пляж,
и кружатся
листья…»
Собери игрушки,
перед сном
не забудь
умыться.

COxkCeH5qRE
Table of Contents